На главную страницу сайта    Статьи

   

Владимир Кабо

Письма издалека

            Передо мною – письма, которые я писал своей матери из Ленинграда в Москву, начиная с 1957 года, – первого года моей работы в Ленинградской части Института этнографии АН СССР, – и до ее смерти в 1968 году. Позади у меня оставались пять лет, проведенных в тюрьме и лагере по политическому обвинению, а потом, после смерти Сталина, освобождение и возвращение в Московский университет, который я и закончил в 1956 году; обо всем этом я подробно пишу в книге воспоминаний "Дорога в Австралию" (Нью-Йорк, 1995). Думаю, что эти факты моей биографии небезразличны для правильного понимания того, о чем я буду рассказывать дальше. Моя мать, Елена Осиповна Кабо, которой адресованы эти письма, – научный работник, статистик и экономист, сформировавшийся еще до революции в традициях старой русской интеллигенции, человек, близкий мне по духу и по взглядам; поэтому мои письма к ней выходят за рамки обычной семейной переписки.

            Эти письма – как дневник. Я рассказываю в них и о своей жизни, и о том, что происходило в Институте этнографии. Я пишу по горячим следам событий, свидетелем и участником которых я был, о людях, рядом с которыми прошли эти годы. В своих письмах я старался быть по возможности объективным. Они отражают время, его вкус и запах, и уже поэтому, как я надеюсь, представляют интерес и для сегодняшнего читателя, и для будущего историка. Ниже я предлагаю лишь небольшие отрывки из множества писем – остальное остается пока "за кадром".

            Эту публикацию я посвящаю памяти Николая Александровича Бутинова.

 

Об идейно порочных каменных орудиях

 

            В 1960 году сотрудники сектора Америки, Австралии и Океании – Н.А.Бутинов, Ю.М.Лихтенберг, Д.Д.Тумаркин и я – задумали опубликовать сборник своих работ. В 1962 году этот сборник вышел в Ленинградском отделении издательства Академии наук под названием "Проблемы истории и этнографии народов Австралии, Новой Гвинеи и Гавайских островов". Но этому предшествовали драматические события, связанные с моей работой о каменных орудиях австралийцев, предназначенной для этого сборника. Я надеялся, когда она будет напечатана, защищать ее как кандидатскую диссертацию. К теме работы я подошел нетрадиционно. Я хотел не только рассказать о каменных орудиях, но и показать их роль и место в общественной жизни и духовной культуре аборигенов Австралии. Поэтому после первых глав, посвященных классификации орудий, их изготовлению и значению в хозяйстве, в моей работе шли главы о роли орудий в жизни общества, – в разделении труда, в обмене, в отношениях собственности, – и, наконец, в искусстве, в религии и мифологии. Так о каменных орудиях первобытного общества еще никто не писал.

Н.А.Бутинов предложил работу о происхождении и этническом составе коренного населения Новой Гвинеи, Ю.М.Лихтенберг – о системах родства у папуасов, а Д.Д.Тумаркин – о роли американских миссионеров в колониальном порабощении гавайцев. Николай Александрович затронул в своей работе много острых, дискуссионных проблем первобытности. Он подверг сомнению фундаментальные понятия, на которых строилась советская теория первобытного общества, – первичность и универсальность материнского рода и матриархата и вообще значение родовой организации. Я на такое в печати еще не замахивался, но почему-то не революционные идеи Бутинова, а именно моя скромная работа, уже на стадии редподготовки, вызвала ту бурю, о которой я рассказываю дальше.

            А теперь перехожу к письмам.

19.11.1960

            "Последние дни читал работу Бутинова, которая будет обсуждаться на следующей неделе. Она меня очень беспокоит. В ней слишком много "завиральных идей", и это, боюсь, может погубить весь наш сборник при его обсуждении в Москве".

            Работа Н.А.Бутинова сборник не погубила, но после публикации она вызвала резкое осуждение в журнале "Советская этнография". Но об этом – дальше.

8.01.1961

            "Вчера состоялось обсуждение моей работы. Уже за несколько дней до обсуждения я почувствовал, что Бутинов и Тумаркин настроены к моей работе с явным предубеждением. По их замечаниям мне стало ясно, что они не понимают основную ее идею. Высокую оценку работе дала только Ю.М.Лихтенберг. Я понял, что останусь в одиночестве, так как с мнением Лихтенберг никто не считается. Поэтому, хотя до обсуждения оставалось только два дня, я пригласил археолога д.и.н. С.А.Семенова принять участие в обсуждении. Хотя времени оставалось слишком мало, он согласился, я приехал к нему и оставил работу; мы долго говорили. Кроме того, я пригласил еще двоих – Теплова, философа, интересующегося проблемами первобытного мышления, происхождения искусства и религии, и Лаушкина, археолога, научного сотрудника нашего института. Первым на обсуждении выступил Лаушкин. По его словам, работа представляет большой интерес для ученых разных специальностей – и по своему огромному материалу, и по его освещению. По словам Теплова, работа новаторская, таких работ этнография не знает. Это – монографическое изучение орудий труда от их изготовления вплоть до их объективации в культе и мифе. По мнению Лихтенберг, работа – совершенно новое и необычное явление в австраловедении, не только советском, но и мировом. Семенов рекомендовал скорейшее издание работы отдельной книгой. На Тумаркина работа произвела "двойственное впечатление". Первые три главы хорошие, но четвертая глава, посвященная общественной функции орудий, содержит много ошибочных формулировок, прямолинейных и механистичных. Бутинов просто повторил то, что говорил Тумаркин, но без аргументации. Как будущий ответственный редактор сборника он предложил опубликовать только три первые главы, а над остальными продолжать работать. После моего заключительного слова Бутинов внес компромиссный вариант – обсудить мою работу в Институте археологии, в секторе палеолита, который возглавляют Окладников и Рогачев. Я охотно согласился. Семенов тоже поддержал это предложение".

            Уже через несколько дней после обсуждения Бутинов пообещал включить в сборник исправленную мною вторую часть работы (четвертую и следующие главы) после одобрения сборника на ученом совете, за счет сокращений в первых главах и в других статьях.

            Обсуждение моей работы в секторе не прошло для меня бесследно.

15.01.1961

            "На этой неделе обсуждались планы работы сотрудников сектора на этот год. Раньше я собирался начать большую работу о локальной группе как основной ячейке традиционного австралийского общества. Но после обсуждения работы о каменных орудиях, где вся критика в основном обрушилась на главу, посвященную общественному строю, у меня возникло какое-то предубеждение против этой тематики. Поэтому, по совету Бутинова и Тумаркина, я решил писать давно задуманную работу об орудиях австралийцев, но уже не по этнографическим, а по археологическим материалам как источнике для решения проблем этногенеза аборигенов. Обжегшись на общественном строе и получив похвалу археологов, я тоже склоняюсь к этой теме".

            Из работы, посвященной археологии Австралии, к которой позднее присоединились разделы, написанные по данным антропологии и этнографии, выросла книга о происхождении и ранней истории аборигенов Австралии. Но до этого было еще далеко. А пока работа о каменных орудиях была мною исправлена, обсуждена в Институте археологии и в марте 1961 года сборник был отправлен в Москву. Наш сектор, так же, как и Институт археологии, рекомендовали печатать мою работу целиком. В июле 1961 года редактор издательства А.П.Конаков приступил к работе над сборником.

11.09.1961

            "Редактор шипит на мою работу … Вероятно, придется пойти на некоторые уступки".

20.09.1961

            "Редактор настроен воинственно, хочет передать работу на перерецензию. Пусть. Недавно одна сотрудница сказала мне, что слышала от археологов "восторженные" отзывы о моей работе".

            А дальше начались какие-то странные события. В партийное бюро нашего института поступил отзыв о моей работе о каменных орудиях, подписанный редактором. В этом документе я обвинялся в страшных идеологических ошибках. Было решено обсудить его на заседании нашего сектора с участием представителей дирекции и партбюро.

4.11.1961

            "На днях состоялось заседание сектора. От издательства пришли двое – редактор нашего сборника и его непосредственный начальник Салтанов. От института были: весь наш сектор[1], заместитель директора Вильчевский, ученый секретарь, член партбюро по производственному сектору Гинзбург. Председательствовал Бутинов. Все наши выступали единым фронтом, активно и горячо нападали на работников издательства и защищали меня. Очень хорошо отозвался о моей работе Бутинов. Но сначала заставили Конакова прочитать свой отзыв. Затем посыпались вопросы и обвинения. Потом слово предоставили мне. Я говорил, по-моему, очень спокойно и вежливо. Но когда, в конце своего выступления, я перешел к характеристике стиля, каким написан отзыв, Салтанов не выдержал, вскочил, прервал меня, заявил, что это издевательство над редактором, что мы не имеем права, что это все подстроено и что он нам покажет, особенно мне: "Подождите, мы вам это еще припомним". После чего демонстративно покинул заседание, пригласив и Конакова, но тот остался. Поведение Салтанова, который покинул заседание в такой демонстративной и драматической форме, всех очень возмутило. Потребовали, чтобы все это было записано в протоколе. Очень горячо и резко выступил Вильчевский, заявив в лицо Конакову, что его отзыв, предназначенный для внутреннего (издательского) употребления и почему-то попавший к секретарю партбюро, носит характер политического доноса и что это недопустимо после ХХII съезда партии. В таком же духе выступил и член партбюро Гинзбург. Он и секретарь редколлегии Лаушкин потребовали, чтобы была выяснена закулисная история этого дела: каким образом и почему документ, предназначенный для внутреннего употребления и содержащий обвинения в идеологических ошибках, попал к секретарю нашего партбюро (последний дипломатично отсутствовал). В конце концов была принята резолюция, в которой обвинения Конакова были признаны необоснованными, а моя работа технически и литературно плохо оформленной, но никаких идеологических ошибок не содержащей. После заседания Бутинов поздравил меня и сказал, что я "полностью реабилитирован". Конаков пытался унести свой отзыв и спрятал его в портфель, но я заметил и потребовал, чтобы он его вернул. Уходя, Конаков пригрозил мне, что в своем заключительном отзыве он меня "раздраконит". Боюсь, как бы эта наша победа не оказалась пирровой и работники издательства не начали мстить, особенно мне. Правда, Вильчевский и члены партбюро уверяют, что они не посмеют. Не знаю".

            Что же произошло дальше?

8.11.1961

            "В институте меня утешают, говорят, что я остался победителем и что я должен был ответить на несправедливые обвинения. То же говорит и Бутинов: я должен был у себя в институте снять с себя обвинения, это важнее, чем отношения с издательством. Ведь работа еще не защищена, а в институте появился такой вот отзыв о ней, это надо было сразу пресечь. Может быть он и прав".

12.11.1961

            "Рассказал Л.П.Потапову (директору ленинградской части института – В.К.) о заседании и о том, что мне угрожали. Ему все это уже известно. Он тут же при мне позвонил директору издательства, рассказал о поведении его работников и сам пригрозил, что напишет об этом в их партийную организацию. Мне он сказал, что мне беспокоиться не о чем и что речь вообще идет, якобы, не о моей рукописи: издательство отчитывается перед райкомом в своей работе".

            Заседание, осудившее отзыв редактора, и вмешательство Потапова, видимо, успокоили страсти.

19.11.1961

            "С моим редактором продолжается нормальная работа. Он возвращает по главам мою работу, я вношу исправления…"

            В конце концов работа была опубликована полностью, включая последние главы. Я был очень благодарен Николаю Александровичу за поддержку, которую он неизменно оказывал мне и во время, и после этих событий. События, между тем, приняли неожиданный поворот.

8.01.1962

            "Недавно молодой президент Академии наук потребовал, чтобы кадры академии состояли в основном из молодых талантливых ученых, защитивших свои кандидатские и докторские диссертации возможно раньше. А секретарь ЦК Ильичев на совещании по идеологии критиковал работу издательств, говорил о "бесконечном редактировании, согласовании" и т.д. Но мой редактор, видимо, газет не читает. На прошлой неделе я закончил сверку второй половины рукописи после перепечатки на машинке, нашел его в издательстве и передал ему. Он стал говорить, что в перепечатанном экземпляре первой части опять есть какие-то недостатки. Придирается уже к мелочам. Потом сказал, что если я "заинтересован" в том, чтобы работа была напечатана скорее, то я должен зайти к нему домой за рукописью, так как в ближайшее время он не собирается быть в издательстве. Домой к себе он приглашает меня уже не первый раз. Я рассказал об этом Нине Ивановне Гаген-Торн. Она воскликнула: "Неужели вы не понимаете! Он приглашает вас домой, чтобы вы принесли ему бутылку хорошего коньяка со словами благодарности за его работу и с просьбой забыть прошлогодние ссоры и в новом году посодействовать тому, чтобы рукопись была напечатана поскорее, без задержек и осложнений. Ведь он понимает, что вы заинтересованы в этом, что это ваша диссертация, от публикации которой зависит и ваша защита. А если он примет ваш подарок, вы можете предложить ему и "благодарность"... У них это так делается в издательствах, они этим живут", – закончила она. Как тебе это нравится? Я, конечно, с удовольствием "поблагодарил" бы редактора, с которым у меня были бы хорошие отношения, который не делал бы гадостей, но как поступить в этом случае? Стоит ли становиться на этот скользкий путь?"

            Мама не советовала мне становиться на этот путь, да я и сам был того же мнения.

28.01.1962

            "На этой неделе было заседание Отделения этнографии Географического общества. После заседания беседовал с двумя его членами – Л.Н.Гумилевым и Т.А.Крюковой. Выяснилось, что у них обоих, как и у председателя отделения С.И.Руденко, как и у меня, – во многом сходные судьбы. Оказалось, что Гумилев знаком и даже в хороших отношениях с моим редактором. Он обещал поговорить с ним в мою пользу и даже попытаться выяснить, не стоит ли кто-то за редактором. Дело в том, что когда я рассказал им всю историю с моей работой, у них обоих сложилось впечатление, что за этим скрываются чьи-то интриги. "Ведь вас "сослали" в Ленинград не для того, чтобы вы здесь делали научную карьеру", – сказал мне Гумилев. По их мнению, кто-то не заинтересован в том, чтобы я защищал диссертацию. Может быть, они преувеличивают, не знаю. Между прочим, редактор сказал мне при последнем нашем разговоре, что я должен быть очень благодарен Бутинову, который все время поддерживал и защищал меня. Его, редактора, – по его словам, – не раз толкали изъять мою рукопись из сборника, но Бутинов всегда возражал. "И я бы даже материально не пострадал, если бы сняли вашу работу", – добавил он. Что это значит? Словом, я не могу разделять подозрения Гумилева, пока у меня нет достаточных оснований подозревать кого-либо. Может быть, дело только в самом редакторе? Вот тебе психологическая загадка, над которой ты можешь поразмыслить на досуге, если есть охота".

11.02.1962

            "Гумилев, которого я встретил в Географическом обществе на этой неделе, приветствовал меня словами: "У вас все будет хорошо, я с ним говорил, все прошлое забыто, работа ваша будет печататься". Я поблагодарил его. Бутинов сейчас сам поглощен своей рукописью, так как редактор потребовал, чтобы он переделал в ней несколько десятков страниц. А в дальнейшем возможны новые неприятные неожиданности, так как остро стоит вопрос о бумаге, план выпуска книг пересматривается и сокращается, книги снимаются с плана, если они еще не пошли в набор.

            В первом номере журнала "Вопросы философии" за этот год прочитал в статье Окулова "Развитие советской философии после ХХ съезда" о том, что техника как социальное явление и категория социологии, социальная функция техники советскими философами еще не исследованы. А ведь этой проблеме посвящена моя диссертация. И я вспомнил А.В.Ефимова, члена-корреспондента Академии наук, руководителя сектора Америки, Австралии и Океании, который, обсуждая мою работу, с возмущением повторял мне, что нельзя говорить о "социальной функции техники", что техника не может иметь социальной функции".

10.02.1963

            "Четвертого февраля в секторе народов Восточной и Южной Азии, Австралии и Океании[2] состоялось обсуждение моей работы уже как кандидатской диссертации. Бутинов очень поддержал меня и особенно хвалил ту самую четвертую главу, на которую он когда-то так нападал. Все рекомендовали работу к защите".



[1] В то время он включал и американистов.

[2] Письмо отражает произошедшие к тому времени перемены: группу Австралии и Океании разлучили с американистами и объединили с сектором народов Восточной и Южной Азии.

Дальше

Женские кроссовки адидас.
Hosted by uCoz