На главную страницу сайта    Статьи

   

Владимир Кабо

Сакральное искусство аборигенов Австралии и русская икона

1

            Средневековая русская иконопись и искусство аборигенов Австралии – что может быть неожиданнее и парадоксальнее в таком сопоставлении! Ведь они принадлежат к глубоко различным культурно-историческим и художественным мирам. И все же сопоставления и сближения здесь возможны и допустимы. И русская иконопись, и сакральная живопись аборигенов – явления религиозного искусства, и чтобы понять их, сравнивать их, необходимо сосредоточить внимание не на различиях, – различия очевидны, – но на том, что объединяет их как феномены религиозного творчества.

            Далеко в прошлом осталось время, когда можно было рассматривать культуру аборигенов Австралии исключительно как один из вариантов цивилизации охотников каменного века. Сегодня изменились не только сами аборигены – меняются подходы к изучению их общества и культуры, меняются теоретические установки самой науки. Предмет настоящей статьи находится в русле этих новых тенденций. Одно из важнейших явлений традиционной культуры аборигенов, их изобразительное искусство, оценивается здесь не как нечто локальное или стадиальное, отражающее некую историческую стадию в развитии искусства, но как феномен общечеловеческой культуры. Сопоставление этого искусства с русской иконописью – попытка обосновать такой подход, сделать очевидными его правомерность и продуктивность.

            И икона, и религиозная живопись аборигенов, при всех своих подчас высоких эстетических достоинствах, прежде всего функциональны. Они созданы не для того, чтобы быть объектами пассивного созерцания, но для молитвенного обращения либо ритуала.

            Искусство иконы и сакральное искусство аборигенов концептуальны. Они не просто изображают эпизоды священной истории или мифа, но воплощают в зримых образах религиозную идею. За тем, что открыто глазам зрителя, скрывается некая метафизическая система. Евгений Трубецкой назвал свою работу, посвященную древнерусской иконописи: "Умозрение в красках". Умозрение – вот что сближает эти столь различные художественные традиции. Они, говоря словами апостола Павла о вере, "вещей обличение невидимых" (Евр. ХI, 1).

            И в иконописи, и в религиозном искусстве аборигенов центральное место занимает человек в его сакральном измерении. В иконописи – это идеальный образ человека, это человек как образ и подобие Бога, в искусстве аборигенов – как воплощение мифического первопредка в его мистической связи с эпохой первотворения – Временем сновидений.

            Широко бытующее представление, что мышление так называемых первобытных людей устроено как-то по-другому, не так, как мышление людей, принадлежащих к современной западной цивилизации, – представление это ошибочно. Эти два типа мышления различаются не своей структурой, не мыслительными механизмами, не качественно, они различаются своим содержанием. А последнее отражает условия жизни людей, их исторический опыт. Аборигены Австралии, которые еще недавно жили охотой и собирательством, не знали земледелия, не имели письменности, оказались вполне подготовленными к усвоению достижений современной западной культуры. Их дети успешно овладевают знаниями наряду с детьми белых. Их традиционное искусство, о котором мы будем говорить, обнаруживает их способность к абстрактному символическому мышлению, в котором им когда-то отказывали. Говорить об этом подробнее здесь не место, важно отметить другое: грань пролегает не между мышлением обществ, находящихся на разных уровнях материального развития, а внутри всей человеческой семьи независимо от этого уровня. Человеческое сознание и сама культура расколоты на две большие сферы – сферу обыденного, или профанного, и сферу священного, или сакрального. Об этом писали Эмиль Дюркгейм и представители французской социологической школы, писал Мирча Элиаде и некоторые другие. Переступая упомянутую мною грань, человек – будь то охотник каменного века или житель современного западного города – переходит из сферы обыденного в сферу священного, и в нем совершается чудесное превращение. Он начинает чувствовать и мыслить по-другому. Если в мире обыденного он жил в обыденном времени, то теперь он начинает жить в сакральном времени, которому свойственны свои законы. Вступая в сакральное время, он как бы выпадает из обыденного времени, он входит в мир явлений и событий, которые длятся бесконечно и возобновляются каждый раз заново, едва он переходит из одной сферы сознания в другую. Предметы – носители священного воспринимаются им совершенно иначе, чем предметы мира обыденного. Для аборигенов произведение сакральной живописи наполнено мистическим присутствием изображенного на нем. Икона в восприятии верующих – не портрет того, кто представлен на ней, в каком-то смысле это он сам. Участник первобытного ритуала – не актер, раскраска его тела или маска – не ряжение, не маскарад; в своем сознании он превращается в само мифическое существо или, точнее, мифическое существо на время ритуала воплощается в нем. События Святой недели, воскресение Христа не просто вспоминаются, они переживаются, и чем глубже и непосредственнее вера, тем с большим ощущением реальности происходящего. Так же переживаются архаическим сознанием события времени первотворения, воспроизводимые в ходе ритуала. В глазах участников обрядов посвящения, или инициации, смерть и возрождение посвящаемых имеют не символический характер, они происходят реально.

            Итак, предметы и явления сакрального мира, произведения сакрального искусства, кому бы они не принадлежали, в какой бы культурной и исторической среде мы их не встретили, воспринимаются людьми, вступающими в мир сакрального, одинаково. Вот почему и предпринятое в этой статье сравнение сакрального искусства аборигенов Австралии и русской иконописи вполне оправданно.

            Грань между профанным и сакральным мирами в сознании и поведении людей не следует абсолютизировать, как это делают Дюркгейм и Элиаде. Это особенно относится к архаическим обществам. Священное нередко вторгается в повседневную жизнь, в быт. В реальной жизни эта грань часто оказывается нечеткой, размытой, проницаемой. Но она все же существует.

            Способность современного человека к мифологическому мышлению, его способность переживать миф как реальность, объясняет, почему миллионы людей в ХХ веке, и на Западе, и на Востоке, жили и продолжают жить в мире мифов, – мифов не унаследованных, а созданных в наше время, – почему политики и масс-медиа так успешно манипулируют общественным сознанием, почему мифы, овладевая массами, становятся колоссальной силой, движущей силой истории.

            Но вернемся к нашему предмету. Сакральная живопись аборигенов – повесть о великих героях мифологии, о Времени сновидений. Это мифическое время принадлежит не только прошлому, но продолжается в настоящем, присутствует здесь и сейчас, как присутствуют здесь и действуют сейчас герои мифа. Сакральное искусство аборигенов стремится удержать в своих образах не то время, в котором протекают события повседневной жизни, но трансцендентное, священное время, которое существует как бы параллельно реальному времени и актуализуется в обряде или мистерии. Участник мистерии – реальный герой Времени сновидений, а мистерия – само это время. Герои Времени сновидений и творят настоящее, и присутствуют в нем, освящая его своим таинственным присутствием. Они – вечно живая реальность.

            То же явление вневременности свойственно и русской иконописи. Иконопись "никогда не изображает момент, но некое бесконечно длящееся состояние".[1] Далеко не случайно аборигены называют христианство Временем сновидений белых людей. Они чувствуют, что в понимании христианами их священной истории и аборигенами Времени сновидений имеется немало общего.

            Сказанное о времени в известном смысле может быть отнесено и к пространству. И в сакральном искусстве аборигенов, и в иконописи это не реальное, земное пространство, но идеальное, умозрительное, трансцендентное.

            Произведение сакрального искусства не иллюстрация к мифу – это они, герои Времени сновидений, сами. С этим связано и отношение к таким произведениям – они, наряду с другими священными предметами, содержались в особых хранилищах и демонстрировались посвященным во время обрядов. Старейшины, руководители обрядов разъясняли остальным их участникам содержание этих произведений, истинное значение их образов, их символики. Их изготовление само было ритуалом, окруженным атмосферой тайны, и ему нередко придавалось большее значение, чем самому произведению. Напомню, что и в западноевропейском и русском средневековье создание предметов религиозного искусства тоже было мистическим актом.

            Таким предстают и произведения иконописи для верующего. По словам Павла Флоренского, "иконостас есть сами святые".[2] Отношение верующего к иконе и аборигена к произведению сакрального искусства имеет много общего. Невидимая аура, исходящая от него, оказывает на аборигена мощное эмоциональное воздействие, возбуждает чувства, родственные тому чувству, какое испытывает верующий при обращении к иконе. Сакральное изображение, наполненное незримой духовной энергией, свойственной самим изображенным существам, способствует физическому и духовному благополучию их потомков. В то же время увидевший запретное для непосвященных живописное произведение чужого племени рискует подвергнуться губительному облучению подобному радиации.



[1] П. Муратов. Русская живопись до середины ХУII века. – В кн.: Игорь Грабарь. История русского искусства, М., б. г., т. VI, с. 36.

[2]  П. Флоренский. Собрание сочинений, т. I. Статьи по искусству, Paris, YMCA Press, 1985, с. 220.

Дальше

Hosted by uCoz