На главную страницу сайта   Оглавление

 

Рафаил Кабо

На севере

Из писем 1913 года (продолжение)

III. Осень

1/IX. Почти все ссыльные ушли сегодня на реку Сотку. Я один остался дома. Нет у меня для прогулки соответствующей обуви.

Сегодня читаю Гильфердинга "Финансовый капитал", который мне прислали на определенный срок. Если вышлешь мне руководство по бухгалтерии и коммерческой арифметике, я обещаю сделать в этих "науках" все возможное.

Передай Русе сердечнейший привет. Напиши, как она выглядит, как вы встретились, и, само собой разумеется, о каждой перемене.

3/IX. Вечера стоят прекрасные. На долго не темнеющем горизонте четко вычерчиваются силуэты изб, пасущихся лошадей. Кое-где загораются огоньки. То заскрипит телега, то замычит корова, то послышатся людские голоса, а при южном ветерке доносятся вздохи машины и позванивание пил на заводе. А вот загорелась луна на горизонте, и ее красное отражение ложится на воде. Тихо бредут по небу стада облаков. Кажется, что движется нескончаемая вереница людей и теряется в отдалении, чтобы уступить свое место новым толпам.

Пахнул в лицо ветерок, и хочется верить, что он прикоснулся далеко на востоке к дорогому лицу. А луна, наверное, видит нас и по-доброму улыбается. Она совершает все тот же медленный и торжественный путь, только она сделалась еще прекраснее. Река по-прежнему катит свои воды, и ее торопливый голос звучит сильнее обычного.

Огни гаснут. Пора домой. Трудно оторваться от этой чудной ночи, которая неслышно обходит землю...

Вчера получил твое письмо, которое я считал затерянным. Может быть кто-то "любопытный" знакомился с его содержанием. Жаль мне этого "любопытного". Твое письмо – это цветок, лепестки которого раскрываются только тому, кому они предназначены. А что оно может поведать загаженной доносами душе? Если в этой душе теплилась хоть одна искра, мне ее жаль вдвойне: какую тоску по чистой жизни, проникнутой любовью, должно было оно всколыхнуть.

Теперь я имею твое мнение о поездке в Бердянск. Совершенно согласен с тобой и, тем более что другого выбора у меня нет. Ты приедешь в Иркутск только в середине месяца, твое первое письмо (не говоря уже об остальных) может быть задержано распутицей. Грустно! "Терпение, терпение", – говорят люди, которым остается только терпеть.

4/IX. Вчера день прошел как обыкновенно, но самое лучшее случилось тогда, когда уже в постели читал повесть Шмелева "Человек из ресторана", до сих пор мною не читанную. Она меня сильно растрогала. Все трогательно: и муки, переживаемые лакеем, от лица которого ведется рассказ, и просветление, которое он приобрел дорогой ценой. В каждой строчке чувствуется одна только правда. Не могу удержаться от одного примера.

Сын героя, бежавший из ссылки, передает через отца, которого он, скитаясь, встретил, письмо своей матери. "Отдал я письмо Луше, сказал, что через ресторан получил. Поверила. И так он ей ласково написал, что она вся как засветилась. Румяная стала, на месте не могла усидеть. И вдруг с ней нехорошо сделалось. Платье на груди стала рвать. Воздуху мало стало. Привели ее в себя, ничего. Плакать начала. Сидит тихая, а слезы так и бегут, так и текут... "

Как это правдиво и... знакомо!

Александра Васильевна принесла постиранное белье. Я ей задолжал за две стирки больше рубля. Вообще вместе с этим долгом я задолжал рублей пять. Если мои статьи в "Северном утре" будут принимать, тогда беспокоиться нечего. Все остальные мои дела не стоят внимания.

6/IX. Получил посылочку. За все спасибо, особенно за стихи Бялика. В уголке я прочитал маленькую надпись, только одно слово "спасибо". Оно меня взволновало. Зашагал я по комнате, а в голове один вопрос: за что мне "спасибо", за что? Ответа я не нашел, но в груди сердце шире сделалось от радости, от счастья.

Конфектами я угостил всех, кого можно было, но в первую очередь, конечно, Петренковских детей. Впрочем, мне почему-то стыдно было это сделать, и вместо меня сделал это Сондак

Перед вечером (здесь темнеет теперь в 7 часов) пришел ко мне Шорин. Он, оказывается, пишет стихи. По просьбе приятеля из А., он решил некоторые свои стихи послать туда для одной из рабочих газет. Перед отправкой он просил помочь ему отобрать. Я, конечно, дал согласие. Вот он принес сверток бумаги и стал читать. Те четыре-пять стихотворений, которые он мне прочитал, конечно, далеки от идеала: ни ритма, ни рифмы, много прозаизмов, но одно несомненно – искреннее, немного сентиментальное чувство.

После его стихов читали Бялика. Он, оказывается, никогда не слышал его произведений. Впечатление огромное.

Сегодня погода холодная, небо сплошь покрыто облаками. В моей печке день и ночь поет ветер. Надо было бы закрыть получше заслонку, но я этого не делаю. Эта жалобная песня соответствует моему меланхолическому настроению.

У нас третьего дня случилось "событие". Двое ссыльных напились в одном тайном шинке, потом ночью устроили на улице скандал. Один из них благоразумно скрылся, но другой попал в руки стражника, его поволокли в участок, где он благополучно переночевал. Говорят, что он обвиняется в покушении на жизнь стражника, что у него отобрали ружье... Во всей этой темной истории я ничего не понимаю...

Заходила Александра Васильевна за самоваром, погоревала о том, что ссыльных не шлют, квартирантов после нас не будет. Тоже "горе"! Клашка перешел во второй класс с похвальным листом. Хороший он, способный мальчик!

Недавно я стоял у окна и хохотал от души. Перед низеньким домиком собралась кучка девочек 6-7 лет. Часть на них уселась в кружок, а одна в сторонке готовила из песка, камешков и глины пироги и другие вкусные блюда. Те, что сидели в кружке, то и дело покрикивали:

– Угощай, Татьяна Васильевна!

"Татьяна Васильевна", девочка с прелестными кудряшками, хлопотливо бегала взад и вперед, обносила гостей кушаньями. Вскоре гости запели песни теми же пронзительными голосами, какими поют их матери, после чего пустились в пляс. Когда они вдоволь "наугощались", они взялись за руки и пошли с пением вдоль деревни. Пели они точно так, как поют женщины после полевых работ.

Ночь была холодная. Я не накинул пальто, и под утро замерз. А утро сегодня прекрасное. Вот только что две женщины гнали коров и одна другой кричит:

– Тепло сегодня! Тепло, благодать!

Река лежит, как литое стекло. Впрочем, какая это река! Вода ни на вершок не прибыла.

Продолжаю читать "Финансовый капитал". Кроме того, в порядке подготовки лекций снова пересматриваю литературу по фабричному законодательству и рабочему страхованию. Начинаю изучать бухгалтерию. За качество своих знаний не ручаюсь, потому что без руководителя и практики мудрено стать хорошим бухгалтером, но в одном можно не сомневаться: все, что есть в книге, будет в моей голове, а затем уже на деле увидим, какая этим знаниям цена.

Где жить после ссылки, мне решительно все равно, но непременно надо иметь заработок. Я готов прямо вопить о работе. Что касается хлопот Маруси в мое пользу, то до сих пор еще нет ответа.

Не говорила ли ты с А. о ботинках и галошах? До конца ссылки я буду носить старую обувь, но, по словам Шорина, старые ботинки будут служить не долго. Галоши тем более, так как в них образовались дыры, но, починив их, можно протаскать еще несколько месяцев.

Как ты устроилась в Иркутске? Имеешь ли пристанище? Волнуюсь за тебя, за Русю... Я знаю, что по приезде в Иркутск ты останешься без гроша. Но что бы с тобой ни случилось, я знаю, что после неудачи ты встрепенешься и опять направишься навстречу неизвестности, заботам, борьбе.

Тонкая-претонкая, невидимая струна протянулась между нами, и она чутко отражает все твои переживания. Если бы я был сейчас склонен к шуткам, я сказал бы: мы оба представляем станции беспроволочного телеграфа. Всеми помыслами я стремлюсь под ласковый уют Иркутской станции.

9/IX. Вчера день был скверный. Дул сырой холодный ветер. После обеда я с Сондаком завернули к Петренко... Было тепло, шумно и весело от детей. И наши души, души старых "холостяков", оттаяли.

Петренко получили твою открыточку. Собираются тебе написать.

Вернулся домой уже в сумерках. Немедленно сел за книгу, а когда зажег лампу, задернул занавеску, и у меня стало уютно. Читал до поздней ночи. Кроме того, сегодня начинается изучение Каутского с Шориным и Марусей. Придется удлинить рабочее время. Начало и конец рабочего дня у меня и так регламентированы: встав около 8 часов утра, спать укладываюсь в 12 часов ночи, никогда не раньше.

Получил письмо от Урицкого из Берлина. Он серьезно принял мой запрос о "загранице". Чудак, право! Начинает он свое письмо с того, что мое пребывание в Германии было бы очень полезно. Но затем на протяжении двух страниц доказывает мне несбыточность надежд на получение оплачиваемой работы. Я об этом знал раньше. Если запрашивал, то больше из "баловства".

Теперь о благоразумии. Если бы бог отпустил мне хоть половину твоего благоразумия, я был бы счастлив. У меня этого добра вообще достаточно, на десяток человек хватит, но оно проникнуто мещанством, умеренно в размахе, аккуратно подстрижено. Вот почему меня не пугает жизнь (правда, временная) в захолустном городке, даже в такой дыре, как Бердянск, вот почему, быть может, я не буду чувствовать острого одиночества среди своих родственников. Так-то. Совсем другое дело – твое благоразумие. Оно благородно, и самый характер мужественного самоограничения, на что ты способна, еще сильнее привлекает к тебе сердце.

Хочу поделиться с тобою одним своим впечатлением – о статьях Сени. Последние его статьи – "Апостолы смерти", "Мода" и другие. Он, конечно, наивный невежда в экономических и политических вопросах, но при этом он с необыкновенным мастерством способен бичевать всякую "чуму" в этой мало известной ему области. Он особенно силен в той сфере культурной жизни, которая протекает не на фабрике и не в политике, а в домашней и уличной жизни. Обыденная жизнь, быт, идеологические отражения этих сфер – здесь развертывается его несомненный талант. Его темы – "Кинематограф", "Мода", "Самоубийства". В своих статьях, проникнутых всегда последовательным демократизмом, не навеянным извне, а присущим всему его миросозерцанию, он остается самим собою, человеком оригинальной мысли, обладающим собственным "глазом", и в то же время эстетом и легкомысленным сыном богемы. Я не случайно выделяю его демократизм. Действительно, Сеня ему никогда не изменяет. Кроме того, мне нравится изящная архитектоника его статей, что-то женственное в их форме. В его статьях что-то сродное женским письмам. Когда я думаю о той грязной работе поденщика, которую он исполнял в "Бердянских новостях", меня прямо страх берет. Когда будешь писать ему, вырази ему мою симпатию.

10/IX. Днем солнце жарит вовсю, а ночью был сильный мороз. И сейчас крыши блестят от инея. Получил письмо от Э. Пишет из Усть-Пинеги. Оказывается, его этапом отправляют на Печору по его же просьбе. Просит о свидании.

Вчера день прошел у меня "по-новому". До 11 часов писал письма. С 11 до часу читал по вопросам страхования рабочих. С 1 до 2 занимался с Шориным и Марусей. С 3 ½ до 5 ½ читал газеты, которые подавляют меня количеством, с 5 ½ до 8 ½ занимался бухгалтерией, потом до 12 часов ночи – Гильфердингом.

Ты уже знаешь из моих писем, что я стал предпочитать занятия только одним предметом или чтение только одной книги. Между тем в одной статье об "Университетском преподавании" (в журнале "Вестник Европы") приводится мнение проф. Петражицкого, опровергающего целесообразность таких занятий. Он доказывает, что в нашу память врезаются понятия лучше, если они разнородны и сцепляются между собой. Я стал проверять самонаблюдением, и мне начинает казаться, что он прав. Буду продолжать наблюдение.

Матери и отцу твоим я, конечно, напишу. Я благодарен за поданную мне мысль. Без этого совета я никогда не решился бы. Ожидаю с нетерпением твоих писем из Иркутска. Только бы добиться освобождения Руси!

Я перерыл все календари, высчитывая по карте, когда ты рассчитываешь быть в Иркутске. Думаю, что числа 12 – 13? Сейчас ты уже резко повернула на восток, мысленно я следую за тобой.

14/IX. Сейчас 10 часов ночи. С вечера я занимался. Но вот уже целый час, как я не могу сосредоточиться. Мысли мои убегают далеко, далеко... Наконец, я не выдержал этой борьбы с собой, бросил книгу и принялся, по своей привычке, шагать из угла в угол. Перед глазами пробегали картины моей, картины нашей жизни. От некоторых образов сжималось сердце, хотелось вычеркнуть их из прошлого, вырвать из памяти. Детство. Жизнь людей моего детства кажется такой безрадостной, темной, тесной, а главное, без какого-либо просвета, без надежды... Одна картина безутешнее другой.

Память хранит каждую мелочь, и каждая из них больно жалит и мучит. В груди закипает возмущение против всего того, чему нет имени, но что погасило блеск в глазах близких, согнало румянец с их щек, рано их согнуло и ... придавило насмерть. Кулаки сжимаются, и хочется все, что было, разбить, уничтожить. Кого призвать к ответу? Небо? Но оно пусто. То, что было, – было. То, что я видел, – видел. Никакие силы не в состоянии вырвать эти образы и картины детства из моей памяти. Они живут в моей крови и наполняют мое сердце ненавистью.

Среди гармоничных людей будущего таким людям, как я, нет места. Но, может быть, своей ненавистью мы поможем завоевать "землю обетованную", в которую не суждено нам вступить. Но жизнь, выдвигая цели, создает необходимые для этого средства. В руках идущей вперед жизни мы – такое средство, поскольку мы ничего не прощаем, ничего не забываем...

Только одно существо, близкое мне, спасает меня от ожесточения, вносит мир и красоту, вернее, страшную тоску по красоте жизни.

 

Дальше

Hosted by uCoz