На главную страницу сайта   Оглавление

 

Елена Кабо

О людях и встречах

Цветок на могилу

 

В начале августа у маленькой пристани, где не останавливаются большие пароходы, но целый день суетятся местные пароходики, баржи и рыбачьи суда, четыре человека наняли лодку и отплыли от берега. Молодой человек, севший на руль, взял курс к устью Кальмиуса, небольшой, несудоходной, степной реки, дельта которой утопала в лозняке, камышах и осоке.

Когда лодка вошла в русло реки и поплыла вверх по течению, грести стало заметно труднее, но единственный гребец лодки, молодой человек в очках и грубой серой тужурке, которую он впрочем тут же снял, оставшись в украинской вышитой рубахе, – оказался опытным гребцом с упрямыми и упругими руками.

Вечер был теплый и, несмотря на близость моря, на редкость сухой. С декорацией, окружавшей лодку, тоже повезло: луна, полновластно царя на безоблачном небе, улыбалась во весь свой широкий рот. Весла ритмично скрипели в уключинах, вода, омывая борта лодки, что-то напевала им в такт.

Было приятно молчать и прислушиваться к ночным звукам реки и степи, но долго молчать не хотелось. Пассажиры были очень молоды, а молодость, как известно, беспечна, общительна и очень шумлива.

Итак, молчание то и дело нарушалось шутками, задорными спорами и веселым смехом. Их сменяла негромкая дружеская беседа, а потом снова наступало глубокое, прислушивающееся мечтательное молчание.

Одним словом, все было точно так, как уже великое множество раз бывало во время летних ночных прогулок на лодках и как это было неоднократно описано у старых и новых, у плохих и хороших поэтов.

Свободный вариант, однако, нашел себе место, и именно там, где его меньше всего ожидали. Увлеченный беседой, рулевой зазевался, и лодка на полном ходу вошла в камыши.

– Вот тут-то мы и посидим, – сказал молодой человек, по имени Иосиф Бардах, а в просторечии просто Бардах или даже Бард, тот самый, который неудачно повернул лодку прямо в камыши.

И в доказательство того, что его этот технический промах очень мало в конце концов огорчает, Бардах сложил весла, достал из пиджака папиросы и закурил.

Он и обе девушки, – одна из которых была я, а другая – моя одноклассница Ида, – были между собою давно и близко знакомы. Бардах был нахлебником у Идиной тетки, дети которой были нам сверстниками, так что мы обе у них часто бывали. Он служил в местной аптеке, скрывая за скромной работой фармацевта истинное и высокое назначение своей жизни: он был социал-демократ, вел пропаганду среди местных ремесленников, прощупывал связи с рабочими двух больших заводов, а через нас и с учащимися обеих гимназий.

Нечего и говорить, что на нашу долю перепадала не малая толика его скромных познаний. Кружков в ту пору еще не было, нелегальной литературы мы тоже почти не видали. То ли ее действительно не хватало, то ли Бардах боялся, чтобы мы по неопытности с нею не попались, но так или иначе наши дружеские отношения с Бардахом заменяли для нас все виды политической пропаганды, за что мы, девочки, дарили ему свое искреннее расположение и дружбу.

В конце августа Бардах должен был куда-то уехать. Направление и причина его отъезда были покрыты непроницаемой тайной. Но под величайшим секретом мы все же знали, что его отъезд совпадал с приездом нового партийного работника, который-де делегирован в наш город Южно-русской группой учащейся молодежи, и что с его приездом пропаганда среди учащихся безусловно встанет на совершенно новые рельсы.

Вот этим-то многообещающим работником, обладавшим столь высокими полномочиями, и был четвертый пассажир нашей лодки. Это был скромный молодой человек, – я бы сказала даже очень молодой, – ему не было еще 18 лет, – коренастый, некрасивый, с очень близорукими и внимательными глазами.

Сев на мель в камышах, он оставался так же мало обеспокоенным, как и Бардах, хотя было совершенно очевидно, что на одной только его паре весел нельзя будет выбраться из плотно сомкнувшегося вокруг нас камыша. Так как он не курил, то и предложил нам заняться арбузом, который в течение всей прогулки мирно лежал у его ног, интригуя всех остальных огромной величиной, отблеском луны на глянцевитой поверхности и соблазнительной густо-зеленой окраской.

– Камыши так камыши, арбуз так арбуз, – мы были очень покладистые пассажирки.

Арбуз мы ели истово, отрезая большим складным ножом маленькие кусочки и со вкусом отправляя в рот их ярко-красную и сочную сердцевину. Арбуз сам по себе, если бы даже не было никаких других к тому оснований, требует глубокой сосредоточенности. К тому же и содержание разговора, незаметно направляемое чьей-то продуманной волей, тоже изменилось.

Говорили о том, как и где организовать кружки, кого привлечь на первое время, где встретиться в следующий раз, о том, что такое конспирация и что к ней, – нравится ли она кому-нибудь или не нравится, – непременно придется приспособиться. Последняя тема была, оказывается, очень интересной. Из-за отсутствия всяких предосторожностей пострадало несколько человек, бывших на собрании учащихся с Володей Плесковым, который объезжал юг России по поручению партийного центра весной этого года.[1]

Об этой истории и ее последствиях – они были еще так свежи в нашей памяти – можно было бы проговорить целый вечер, но все присутствующие, включая приезжего, очень хорошо были с нею знакомы. Оставалось только сделать из нее несколько выводов, что мы тут же и сделали.

Между прочим, приехавший из Ростова товарищ сказал, что он привез мне от Плескова привет и подарок – книгу Энгельса о происхождении семьи, которая будет мне передана при следующей встрече. Книга действительно была мне вручена через несколько дней. Я много лет хранила ее, а светлую память о Володе Плескове храню и поныне, надеясь когда-нибудь в немногих строках восстановить образ этого человека, беззаветно преданного делу революции 1905 года.

Так за добрым разговором проходило время. Арбуз был съеден. Луна из легкой и улыбающейся стала огромной, тяжелой, медно-красной и злой. Ветер неодобрительно зашумел в камышах, где-то близко залаяли собаки. Было совершенно ясно, что пора ехать домой.

– Ничего не поделаешь, – молодые люди разулись, подобрали повыше свои брюки и полезли в воду.

После некоторых усилий мы вырвались, наконец, на свободу, вошли в тесный фарватер реки и поплыли вниз, сопровождаемые шуршанием побежденного и присмиревшего камыша. В скором времени и уже без всяких приключений мы вышли на морской простор и потрясенные зрелищем предрассветного глубокого морского покоя нехотя причалили к берегу.

Когда мы шли домой по кривым улицам города, на востоке за Кальмиусом пробивался рассвет. Улицы были пусты. В домах еще не зажигали огней, но петухи уже пели.

– На святой Руси петухи поют, скоро будет день на святой Руси... – Кто из нас вспомнил эти стихи и произнес их вслух или подумал о них, или, может быть, мне теперь только кажется, что сказал или подумал, – твердо этого я, конечно, не помню. Ведь все это было так неправдоподобно давно.

Но что я действительно очень хорошо помню, так это то, что когда мы шли домой, в самом деле начинался рассвет, что на рассвете поют петухи и что петухи в это лето действительно возвещали приближение дня на всей Руси.

У дома, где жила Ида, мы расстались.

Могла ли я тогда, беспечно прощаясь со своим новым знакомым, подумать, что это знакомство будет только началом того большого пути, который мне суждено было пройти вместе с ним рука об руку до конца его жизни.

Так непроницаема завеса человеческой судьбы, так глубоко скрыты от нас роковые повороты нашей будущей жизни.

----------------

Незадолго до смерти ты вспоминал нашу первую встречу. Ты непременно хотел описать ее, но уже не мог. Ты просил меня это сделать. Я выполняю твою просьбу, но, увы, слишком поздно. Воспоминание мое об этой поэтической ночи я могу теперь только вплести в венок на твою могилу.

 

Москва

Февраль 1957

 


[1] Этот эпизод, как и многие другие эпизоды из истории Южно-русской группы учащихся средней школы, рассказан самим В.Плесковым в брошюре "В годы боевой юности", изд. "Молодая гвардия", М., 1931.

Послесловие

Теперь, когда нет уже ни тебя, милый друг, ни Бардаха, ни Иды, и я живу одна со своим новым призванием – быть свидетелем нашей прожитой жизни, – я хочу объяснить, почему я включила этот очерк в цикл бесед о человеческом счастье. Не потому ли, что этот очерк рассказывает о счастье нашей первой встречи? Это и так – и не так. В этот вечер мы впервые встретили друг друга, это верно. Но только в последующем длительном развитии складываются итоги человеческой жизни. Ты и сам, дорогой мой друг, знаешь, сколько и горького, и сладкого вплелось в перепутья наших дорог. И когда оба мы чувствовали, что неизбежна разлука, мы с тобой благословляли все на этих дорогах, все, от первого до последнего свидания на земле. Пусть же встреча наша будет благословенна и в памяти наших добрых детей.

Но не начинается ли счастье человека, думаю я иногда, гораздо ранее живущих в памяти его событий? И не родилось ли счастье нашей встречи в те отдаленные и непознаваемые в отдаленности своей времена, когда люди, жившие на берегу Азовского моря, впервые увидели божественные его очертания, услышали вздохи его и ощутили на своих губах его предрассветную свежесть? Кто знает, как много людей после этого рождалось, встречалось и умирало на этих берегах, а море все еще живет в своих дивных пределах и Кальмиус все еще несет в него свои воды, и луна все еще поднимается над Кальмиусом.

Счастье, думаю я иногда, – это не отдельное событие, вырванное из огромного цикла, это внутренняя сущность его поэтического образа. Истинное счастье свободно от хронологии, оно не помнит начала и не имеет конца...

 

Москва

2 августа 1968

 

Дальше

Hosted by uCoz