На главную страницу сайта   Оглавление

 

Елена Кабо

Беседы о вещах

Вещи имеют душу

 

Если вы думаете, что вещи, окружающие нас, – это только безмолвные и бездушные спутники человеческой жизни, вы ошибаетесь. Вещи имеют душу. Разумеется, не в прямом, а в том символическом значении, в каком в наш материалистический век только и может употребляться это слово.

Душа – это символ нашего сознания, мышления и воли. Человек через вещи, созданные им, стремится передать другим людям свои познания, свой опыт и волю. И так оно в большинстве случаев и бывает.

Но иногда – думали ли вы об этом когда-нибудь, друзья мои? – иногда вещи бунтуют. Живя среди людей, переживая одних и вступая во взаимодействие с другими, они принимают новые образы, воспринимают новое бытие, непредусмотренное заранее. Так, в непрерывном общении с различными людьми, вещи становятся активными, они вмешиваются в человеческую жизнь, они ставят и разрешают иные задачи, нежели те, которые вложены в них их творцами.

Неважно, делают ли они это в гордом и строгом молчании или они начинают говорить – слыхали ли вы когда-нибудь язык своих вещей? Знаете ли вы, каким он бывает выразительным, взволнованным, властным?

Если не знаете, я расскажу вам несколько случаев из действительной жизни.

 

Наручники

Наручники – это металлические браслеты, которыми связывают руки заключенных, либо уже делавших попытку к бегству, либо тяжестью наложенного на них режима внушающих опасение, что они сделают это. Их надевают всякий раз, когда заключенные должны идти по открытым для всех, свободным дорогам, обдуваемым ветром и освещаемым солнцем, и их снимают, когда заключенные вступают в хорошо охраняемую зону труда и рабства.

В этом мире понятие о человеке сужено до предела: быть человеком означает здесь ходить без наручников. Привыкнуть к ним как к простым побрякушкам – это моральная смерть человека.

Кроме вышек, колючей проволоки и специально обученных собак, непременной принадлежностью исправительно-трудовых лагерей является шкаф, в котором хранятся наручники.

Странная идея – не правда ли? – поставить такой шкаф в комнате для свиданий, куда приезжают и где ночуют матери, жены и сестры. Но раз такая идея пришла в голову административного лица, с ней приходится считаться как с фактом. Итак, хорошо это или плохо, факт тот, что и мне пришлось однажды прожить трое суток бок о бок с наручниками.

Шкаф, где они хранились, находился в ведении молодого, здорового и очень щеголеватого человека в форме охранника. Что умел делать этот человек в другой жизни и чему учили его в детстве, я не знаю. Но я знаю, что здесь в лагере он делал именно то, что было нужно: самодовольно прихорашивался, щедро и сыто матерщинил и невесело, но веско гремел ключами.

Человек, шкаф и наручники, казалось, составляли одно гармоническое целое. Так ведь и в самом деле был задуман и осуществлен этот тюремный ансамбль, столь непогрешимо служивший делу морального уничтожения человека.

Но эта непогрешимость была только кажущейся. В то время как хорошо отдрессированный человек по-своему честно и цельно воплощал вложенную в него творческую идею, наручники в шкафу взбунтовались. Да и неудивительно. Никто, кроме наручников, уже не касался теплого пульсирующего запястья молодых рук, ничье ласковое прикосновение не смягчало горького и одинокого отчаяния. Одни только ненавидимые всеми наручники изо дня в день приникали к рукам людей, обреченных смерти, встряхивали кровь, текущую в их жилах, и вновь и вновь наполняли ее ядом закипавшего гнева. И каждый раз, когда наручники надевали или снимали, они издавали негромкий, холодный, зовущий скрежет. Их холодное прикосновение призвано было приучить к безнадежности, их зов внушал безумие.

Человек, который хранил наручники, был глух к голосу своих металлических браслетов, но люди, которые носили их, отлично понимали этот настойчивый зов.

Однажды я видела юношу,- он был почти мальчик, – которого в теплый летний вечер привели на свидание к матери прямо с работы. Он пришел в наручниках. Они были сняты при матери, когда он пришел, и были снова надеты, когда надо было идти обратно. Вы послушали бы только их неумолимый предостерегающий скрежет! Мать заплакала. Сын угрюмо молчал.

Через несколько месяцев этот юноша был убит при попытке бежать. Это было так. Находясь на работе, на большом лесном участке, он углубился в лес, замаскировал себя заранее приготовленными и связанными ветками кустарника и медленно, едва заметно, с большими перерывами пополз за зону.

Сначала все шло хорошо, и еще задолго до конца рабочего дня он был уже по ту сторону заграждения. Но, очевидно, именно в эти решающие минуты его нервы не выдержали, и он ускорил движение. Часовой на вышке заметил странное поведение куста и выстрелом из автомата прекратил еще одну жизнь.

Поверьте мне, в этой смерти виноваты наручники. Это они изо дня в день раздувают в душе заключенного такое неугасимое пламя жизни, такую непреоборимую, такую безумную мечту о воле.

 

Старое одеяло

Одеяло, о котором идет здесь речь, принадлежало когда-то моему отцу. Это было теплое шерстяное одеяло, по золотистому полю которого простирались большие зеленые пальмы. Оно было приобретено моим отцом очень давно. Я помню его еще подростком. Я была больна и лежала в кровати, укрытая отцовским одеялом. К нему очень шли стихи, которые я тогда читала:

И пальма та жива ль поныне?

Все так же ль манит в летний зной

Она прохожего в пустыне

Широколиственной главой?

И я помню, как нравились мне и лежание среди белого дня в теплой постели, и уход родителей, и золотистое одеяло, и пальмы, и так идущие к ним стихи.

Но с годами я забыла и одеяло, и стихи, и пальмы.

И вот однажды – мне было уже за пятьдесят – я неожиданно встретилась с этим одеялом. Это было так.

Мой племянник жил и работал на одном подмосковном заводе. Он часто бывал у меня, но в те периоды его жизни, когда я была ему особенно нужна, он исчезал. И потому, что он исчезал, он становился мне особенно нужен. Одним словом, в один яркий зимний воскресный день я поехала искать его на завод. Поиски привели меня в тесную комнату рабочего. Его не было. Накануне была получка, и он не ночевал дома. Я решила написать ему письмо и присела на койку.

Койка была покрыта одеялом. Я сразу узнала его. Это было одеяло моего отца. Если бы вы только видели, каким оно стало! Золотистое блестящее поле его стало тусклым и серым. Местами просвечивали нитки основы, а широколиственная глава зеленой пальмы была такая жалкая на этой тщедушной койке.

Я забыла, зачем я пришла, и сидела, не спуская глаз с одеяла.

Отец, Иосиф Самуилович Губергриц

Давно уже нет отца. Я помню, как незадолго до смерти он лежал под этим одеялом, и белая помертвевшая рука его неподвижно покоилась на пальме.

Потом одеяло перешло к моей сестре, но ее тоже уже нет. Милая, безобидная сестра моя, никогда и никому не причинившая зла даже в мыслях, вот уже несколько лет выплачивала свою дань в политических лагерях, предназначенных служить человеческому счастью при помощи слепого и безудержного террора. И никто в целом мире не мог мне сказать тогда, жива ли она или уже сполна выплатила свою смертельную дань...

Не было и нового хозяина этого одеяла, беспутного и слабовольного мальчишки, может быть где-нибудь в компании пропивающего жемчужины своего юного сердца, единственную фамильную драгоценность, полученную им в наследство от матери.

И только старое одеяло доживало здесь свои последние дни.

Мне так хотелось, чтобы оно застонало, пожаловалось. Я бы тогда знала, что мне делать. Но этого не случилось. Оно по-прежнему лежало на койке истощившее себя до конца, немое и безучастное, и мне казалось, что я перед ним, именно перед ним, в чем-то тяжко виновата.

Много лет отделяет меня сейчас от этой тяжелой минуты, а во мне до сих пор еще живо, так, как если бы это было только вчера, чувство неспокойной, едкой, мучительной жалости ко всему, что погребено в душе этого старого одеяла.

 

Возвращение

Мы ехали из эвакуации домой , ехали со смешанным чувством печали и радости. Столько было пережито за два года войны, столько безвозвратных потерь, столько притаившихся бед!

Когда мы подъехали к Казанскому вокзалу, было ветреное, холодное утро. На вокзале нас встретили – горсточка сослуживцев, горсточка старых друзей. Чьи-то глаза были наполнены слезами, чьи-то слабые руки хватались за вещи.

Взволнованные, мы вошли в дом. Мерзость запустения встретила нас с порога. Следы воровского набега – разбросанные вещи, разбитые стекла, обвалившаяся штукатурка. И все же мы были, наконец, дома, под собственной крышей.

Мы раздевались, умывались и делились впечатлениями в хаосе домашних и дорожных вещей. Не сразу, но все же нужно было начинать нашу новую жизнь. У всех были свои неотложные дела, – я принялась за уборку вещей. Я не сказала бы и десятой доли всей правды, если бы не призналась вам откровенно, что после двух лет бездомной жизни, без самых элементарных удобств, эти старые домашние вещи показались мне небывалым счастьем, несбыточным сном. Но я никогда не думала, что вещи тоже будут счастливы нашей встрече. А между тем, это было именно так.

И старый самовар, и потускневшие кастрюли, и пыльные тарелки, и вот это ненужное блюдо, на которое нечего было теперь и положить, и чайные чашки с забытым рисунком, – все они стояли передо мной на столах и стульях, все они оживились, обступили меня деловито и дружно, подмигивали мне, подбадривали меня и, в свою очередь подталкиваемые мною, с удовольствием погружались в теплую мыльную воду.

И глядя на их спокойную, стройную, повеселевшую череду, я после многих месяцев безнадежности и отчаяния прониклась внезапной уверенностью в том, что она вернется, что она уже готова вернуться, наша прежняя, какова бы она ни была, но все же бесконечно милая довоенная жизнь.

Это люди, друзья мои, теряют надежду, но вещи хранят ее годами.

 

Самовар

Это было летом, пятьдесят три года тому назад.

Нас было трое. В городе мы встретились случайно. Бетя Ш. приехала раньше всех, она была студентка-бестужевка и каждое лето приезжала сюда к своим родителям на каникулы. Рафаил Кабо тоже приехал в родной дом по окончании двухлетнего срока яренской ссылки. Я была выслана сюда под надзор полиции из Харькова, где училась на курсах и где на втором году обучения мое высшее образование закончилось. Однако случайность не исключает необходимости: все трое были уже связаны между собой несколькими годами дружбы, искали случая, чтобы встретиться, и нашли его.

Днем каждый из нас занимался своими делами. По вечерам мы встречались. После длинного жаркого дня мы все время до сна проводили в дружеском общении на берегу моря под шум набегавшей волны, а к концу лета скрывались за глухой оградой лютеранской церкви под шелест начинавших желтеть тополей.

Из нас троих я одна жила без семьи. Я снимала недорогую меблированную комнату и за урок получала обед в душной, наполненной мухами столовой. После обеда у меня было еще два урока. Последний протекал в приятной обстановке, в благоустроенной и домовитой семье.

Моя ученица не отличалась излишним прилежанием, но была очень приветливая и милая девочка. Мы обе добросовестно готовились к ее переэкзаменовке, обе уставали за день и обе с удовольствием прислушивались к запахам приближавшегося вечера: с моря потягивало прохладой, из кухни в открытое окно проникал знакомый запах вечернего самовара.

Урок заканчивался к обоюдному удовольствию. Девочка, устало потягиваясь, шла на террасу, где уже был накрыт стол для чая. Я торопливо складывала тетрадки, благодарила за приглашение и спешила домой. Не скажу, чтобы запах самовара не волновал меня. Наоборот, он далеко сопровождал меня, вызывая в памяти примерно такие картины.

Дом в Таганроге. Мы только что прибежали с купанья. Море и дорога разожгли аппетит. Кажется, мы явились как раз вовремя. Короткие тени уже легли на чистую лужайку двора и на большой стол, покрытый белоснежной скатертью. Среди чайной посуды стоит блюдо. Что лежит на нем под салфеткой? Сдобные ли булочки или, чего доброго, вишневые пирожки? Или, может быть, теплый макаронный хлеб, густо смазанный маслом? Что бы там ни было, мы не сядем за стол, пока не закипит самовар.

Но самовар, начищенный до солнечного блеска, стоит у крыльца с нахлобученной на него железной трубой и ничуть не торопится. Кажется, что он хочет подразнить нас своей медлительностью. Но это, конечно, не так. Он просто занят: он прислушивается к процессам своей внутренней жизни. Зажженные в нем тоненькие лучинки уже давно отдымили, а докрасна раскаленные березовые угли на дне уже издают свой бездымный запах, разносимый ветерком по всему околотку. Ах, как хорошо я знала этот обаятельный запах, этот точный предвестник той счастливой минуты, когда из-под крышки самовара вырвутся наружу всплески закипевшей воды, и огнедышащий самовар возглавит, наконец, движение семьи к вечернему чаю.

От этих воспоминаний мне делается весело. В моей 22-летней бездомности нет и не может быть места ни столу, покрытому белой скатертью, ни вишневым пирожкам, ни самовару. Мои мысли обращены не назад, а вперед. Они целиком принадлежат нашему завтрашнему дню, реальные очертания которого тонут в романтической взвихренности будущего, в насыщенном им лирическом очаровании настоящего. Какими далекими и смешными кажутся мне в этом свете наивные радости отзвеневшего детства!

Переодевшись и наскоро выпив чай из пахнущего жестью хозяйского чайника, я вполне готова к встрече с друзьями. Кажется, мы не пропустили ни одного вечера за это лето, не общаясь друг с другом, так хорошо было нам всем вместе! Это было самое памятное, самое чистое и, может быть, самое плодотворное общение в моей жизни. Мы росли в разной среде и в разных условиях. Но время и испытания объединили нас. Мы одинаково воспринимали задачи жизни, одинаково решали их, одинаково страстно искали целенаправленных путей, общих и личных. Мы всегда дополняли друг друга, иногда спорили, но никогда не ссорились. Это было бы невозможно: так хорошо было тогда вместе друг с другом.

Теперь, когда я пишу эти строки, я стара. И я уже не бездомна. У меня большая семья, взрослые дети и внуки. Бывает чай, бывает и белая скатерть. Но самовара нет: современная техника вытеснила из нашего быта его зачаровывающую медлительность. Только иногда на даче досужий ветерок вместе с вечерней прохладой занесет из чужого сада знакомый тонкий аромат березовых углей в самоваре.

Но теперь запах этот будит во мне не только уютные воспоминания детства, но и поэтические воспоминания моей юной бездомности. А горькое ощущение утраты (ведь обоих друзей уже нет в живых) сочетается с благодарным воспоминанием о моем молодом и дружеском общении с ними.

Не смешно ли, что такая заурядная в сущности вещь, как самовар, – и не самовар даже, а только отдаленное дыхание его, – способна разбудить столько противоречивых эмоций! Или, может быть, это – закон, думаю я: неумолимая логика движения влечет нас вперед, к концу пути, а души вещей в милой и прихотливой игре своей незаметно возвращают нас к истокам.

 

Пушкин

1963

 

Дальше

видеорегистратор автомобильный
Hosted by uCoz